ГЛАВНАЯ      БИОГРАФИЯ      ФОТОГРАФИИ       МУЗЕИ      ПАМЯТНЫЕ МЕСТА      СТИХИ      ПРОЗА     CКАЧАТЬ          
Home Page Image
 


 

 


 



 

Будни

 

 

Казалось, что вечно будут стоять по горизонтам эти блед-но-синеющие тучки, под которыми серели соломенные крыши, зеленели лозины и пестрели разноцветные клетки окрестных полей. Июньский день без солнца был особенно долог.
   Попов сын, у которого гостил семинарист Случевский, возил с попом навоз. Ворота, возле длинной белой хаты, бы-ли открыты настежь. Две испачканных коричневой жижей телеги, две сытых лошади стояли среди взрытого двора на варке. Попов сын ворочал за троих: глубоко поддевал вила-ми горячие пласты и, подставив под вилы левое колено, вздирал их с сочным треском. Поп, черный, высокий чело-век, в одной рубахе, в розовых подштанниках и мужицких сапогах с опустившимися голенищами, не отставал: бодро тряс по плечам синими волосами, запуская в навоз вилы, и крепко шлепал по возу дымящимися ломтями, переверты-вая их. Выходили из ворот и отец и сын с потными лицами, но возбужденные, довольные предстоящим в пути на поле долгим отдыхом.
   - Господин Шаляпин, присоединяйтесь-ка к нам! - ве-село крикнул поп семинаристу, идя за колесами, держа в руках веревочные вожжи и развевая на ходу легкие полы незастегнутого подрясника.
   Семинарист, сидевший на крыльце, почувствовал в этой шутке фальшивую, корыстную ноту, однако не сдался.
   - Да вот та-то и беда, что мечтаешь стать Шаляпиным, - отозвался он. - Запотеешь, охватит ветром - и готов. С го-лосом, отец Петр, нельзя шутить. А то бы я с величайшим удовольствием.
   Семинарист, темноглазый юноша с широким, бледным и важным лицом, смотрел на удаляющиеся телеги, на серо-си-реневую дорогу и на потные, ржавые клоки, раскиданные но ней. Прошел мимо дьячок, приостановился, пожаловался на свою судьбу и опять рассказал о своем покойном сыне. Ог-ромные руки его, разбитые старостью и пьянством, лежали на костыле и все время ходили, шатали костыль. Огромные дегтярные сапоги глядели из-под коричневого подрясника. Серебряная медаль на красной ленточке украшала грудь. Лицо и крупный нос были розовы, мясисты, в рытвинах. Выпученные гноящиеся глаза, как всегда, плакали; темно-рыжие волосы, заплетенные в косу, жестко вились, как у старух-пьяниц. А говорил дьячок однотонно, с трудом выби-вая каждый слог: каждый слог его дрожал, прыгал.
   - Отцу Петру счастье! - говорил он. - У него помощ-ник есть. А мой - лежит себе в могилке! Рос - восхищал всех. Бывало, похвалюсь им: "У меня не сын, а гений!" А все говорят: "Если выйдет в вас, Степаныч, лучше всякого гения будет". Вырос, - так, верите ли, хозяйственнее его во всем селе не было! Чахотка в последнем градусе, а и умер, не поддался. "Вы должны на днях умереть", - говорит фельд-шер. - "Нет, говорит, не могу я, не свозивши рожь, уме-реть". Скосили мы, связали, сидит зарей на крыльце, смотрит на облака, а я ему и говорю: "Что это ты сидишь, смот-ришь?" А он и говорит: "Давайте, папаш, покуда погодка, на двух подводах возить". - "Да бог с тобой, куда тебе возить! Я мужика хотел нанять". - "Не надо, не надо, сами упра-вимся". - "Как же, говорю, управимся: ее, ржи одной, трид-цать четыре копны". А он все свое... Так, верите ли, по две-надцать раз в день на поле летал! И отдыхать не отдыхал, - сядет в холодок, выпьет кваску и опять в телегу. Меня, и то уходил. Чуть свет, еще петухи не крикнут, а он уж подыма-ет: "Вставайте, вставайте скорей, тучки заходят..." В три дня все кончили - и свезли, и обмолотили, и солому прибрали... Гонит меня за веялкой, взял я веялку у Данилкиных, обвея-ли, подмели ток... Как последнее зерно в амбар - входит в избу и говорит: "Ну, вот теперь дело другое. Где, папаш, свечи? Зажигайте свечи". Зажгли свечи у образов, он лег на диван - и каюк!
   "Недурно", - иронически думал семинарист, слушая. По уходе дьячка он взял тросточку, надел новенькую се-рую шляпу, накинул на плечи серебристый дождевик и по-брел по деревне. Выйдя на выгон, он посмотрел на церковь, бледно белевшую на туче, посмотрел на раскрытые окна ка-зенной винной лавки; хотел было зайти поболтать к сидель-цу, но раздумал и пошел по направлению к погосту. Сиделец был отравлен страстью к чтению. С утра до вечера лежал он на своей высокой двуспальной кровати, опершись на локти, и страница за страницей пожирал "Вокруг света". "Сейчас, сейчас, - торопливо бормотал он в ответ на приветствие. - Дайте только до точки дочитаться..." А беседуя с гостем, не слушал его, невпопад смеялся, ждал, когда гость уйдет. Поминутно отрываемый от книги то женой, то мужиками, он кидал на них растерянные, шальные взгляды. "Корове пора месить!" - злобно кричала жена, отворив дверь. "Еще четвертку поскорее!" - радостно орал мужик, заглядывая в раскрытое окно. А он не понимал, кто и куда его зовет. В го-лове его путались острова Тихого океана и прерии, Южный Крест и Гренландия, Бразилия и кафры, голландские коло-нисты и удавы, реки в тропических чащах и гиппопотамы... "И при чем тут Тихий океан?" - думал семинарист, шагая по безлюдной улице. Навстречу ему шел десятский, длин-ный, в красной рубахе, в разбитых сапогах, из которых один был связан по ступне веревкой. На плече его лежала одностволка.
   - Куда это? - спросил семинарист.
   - Грачей наказывать, - ответил десятский.
   Десятский был человек знакомый: не раз приходил про-сить газет на цигарки. Полурассыпавшаяся изба его стояла на краю деревни, рядом с погостом. За избой пустовало гум-но, без соломы и без риги, валялись, зарастая травой, однозубые вилы, перевернутый вверх дном тележный ящик с двумя новыми, желтыми ребрами, высохшая дегтярка... На лозине вниз головой висел дохлый цыпленок - путало, хо-тя отпугивать было некого и не от чего. Гордый своей от-чужденностью от этого жалкого быта, своими мечтами о Москве и консерватории, семинарист вышел на погост, на бугор за деревней, небрежно откидывая голову, выставляя кадык, посвистывая, шурша серебристым плащом.
   На погосте, среди репьев, татарок и могильных бугров бродила рыжая лошадь с палевой гривой. Помахивая жид-ким хвостом, она щипала мелкую, сухую траву. На большой свежей могиле, на холмике из сизой рассыпчатой глины, ле-жал, с головой накрывшись армяком, мужик. Смиренно, с опущенными хвостами, тихо переговариваясь, гуляли ин-дюшки лавочника. Гуськом тянулись они к мужику - и вдруг все разом пускались бежать, а добежав, подпрыгива-ли, вклевывались в его армяк, в голову. Мужик вскакивал, запускал в них горстями глины: индюшки подпрыгивали, треща перьями... Сделав вид, что не замечает мужика, семи-нарист прошел мимо.
   Над господскими могилами росли две березки. Когда-то их окружала деревянная ограда, за оградой стояла скамья "Буду приходить сюда, сидеть, вспоминать и грустить", - думал тот, кто делал все это. И ни разу не пришел. А деревня мало-помалу разломала, растаскала и "граду и скамью Свиньи взрыли могильные бугры, телята обглодали стволы березок... С иронической улыбкой, посвистывая, семина-рист повернул назад. Поблизости от той могилы, на кото-рой старался уснуть мужик, стоял гнилой голубец. Из не-го выпорхнула мухоловка. Семинарист подошел: в голубце, рядом с фольговой радужной иконкой, лежало круглое гнездышко. От скуки семинарист хотел вытащить его, рас-смотреть, разобрать и бросить. Но мужик открыл глаза и пристально посмотрел из-под армяка.
   - Отделались? - спросил он.
   Вопрос был неожиданный. Семинарист обернулся и под-нял брови.
   - То есть как это? - сказал он.
   - А так. Отучились?
   Семинарист не спеша прошел к соседнему могильно-му бугру.
   - А, ты вот про что! - сказал он, садясь и с притворной рассеянностью поглядывая вокруг. - Да, до осени отучился. А ты, кажется, не здешний?
   - Я из Рассохина, - ответил мужик. - Из волости еду. Ехал и думаю, - дай, мол, лошадь маленько покормлю... А вы? Духовные?
   - Да... Но, главным образом, пению учусь.
   - Как пению? - спросил мужик, зевая. - Хор, значит, будете задавать?
   - Нет, брат, не хор, - сказал семинарист и оперся на трость. - Я на сцене буду петь. Да ты, впрочем, этого не поймешь... Я в театр готовлюсь.
   Мужик усмехнулся.
   - Ну, нет, это я даже очень хорошо могу понять, от-ветил он. - Ну, только это совсем никуда, совсем скверно. Это вы так много не наживете.
   - Да что ты!
   - Верное слово, - сказал мужик спокойно и уверен-но. - Там вы добра не приобретете. Нет, вы уж лучше по церковному ступайте, по своему рукомеслу, - кур да сит-ники с народа огребать. А в театре петь - это уж самое по-следнее дело.
   - Да чем же последнее?
   - А так, что последнее. Там чепуха одна идет. Вы лучше мое готовое слушайте, я уж плохого не скажу. Я не про-стой, я бывалый человек. Я от этих мужиков теперь отбил-ся, я все лето прошлый год в Липецке прожил. Со всяким могу поговорить...
   Скучно синело по горизонтам низкое облачное небо, бледно зеленели хлеба на противоположном косогоре, - поневоле приходилось довольствоваться и такой беседой. Вынув плетеный портсигар, семинарист закурил папиросу, другую протянул мужику. Мужик осторожно взял.
   - Вот это покорнейше благодарим, - сказал он, зажи-гая серник, и, пустив дым в ноздри, посмотрев на папиросу, отрывисто спросил:
   - Асмолова?
   Семинарист напомнил ему о театре.
   - А вот слушайте, - сказал мужик. - Я этих театров ни-почем не уважаю. Там, прямо надо говорить, черти живут. Раз куренье там есть, - значит, и водка есть. А уж где водка, там и баб не миновать... Нет, от этого вам надо подальше куда подаваться! Вот кто, к примеру, по монастырям живет, мона-хи, тем хорошо: гуляй, бесись - и вся недолга. Есть чистые борова, домовые! Цельную жизнь бражничают, весь век в том протекают! А в театрах, там водка, бабье, ну, конечно, и он тут же вертится. Уж где вино, там бесприменно он.
   - Это ты про черта, что ли? - спросил семинарист.
   - А то про кого же? Конечно, про него. Да и верно. Там, куда ни качнись, везде он. Я давно об этом понимаю. Что там хорошего? Я такой-то, и то туда не пойду. Тощавый человек туда и не показывайся - на трояк там не разыграешься. А ездят туда бабье это самое, разные бабы шальные, да купе-чество: долги свои заверстал - и вали... Я в этом Липецке всего нагляделся. Там в трех верстах сад есть, ну, вот туда и ездят все. Забирают с собой ветчину, колбасу копченую, на-ливки... Приедут и пируют цельный день. Старуха с дедом не успевают самовар кипятить...
   Семинарист небрежно сказал:
   - Ну, вот и видно, что ты ничего не понимаешь, несешь чепуху и все путаешь. То грех, а то - "на трояк не разыг-раешься..."
   - Обязательно так! - твердо сказал мужик. - По капи-талу глядя, конечно, можно, а таким-то, как мы с вами, голо-штанным, зачем туда соваться?
   Семинарист вздернул плечами.
   - Черт знает что! - проговорил он, помолчав. - Не-сешь и с Дона и с моря.
   - Нет, брат, - сказал мужик. - Умней меня во всем се-ле нету. Обойди всех, спроси: кто дельнее по хозяйству На-зар Павлова Протасова? Со мной старики, и то советовать-ся приходят.
   - А несешь чепуху?
   - Какую-такую чепуху? Воспитанья на вас нету хоро-шего, вот и "чепуху"... Вон у нас сапожник есть... Первое дело, как выпил, сейчас за ребят: у него их целая война, че-ловек двенадцать... Так они винтом от него, кто куда горазд! Ты не гляди, что он пьяный: так, брат, воспитал - по лычку ходят! А, конечно, теперь всем воля дана... Женщину, на-пример, взять: от кого вся сумятица в государстве идет? Опять же от ней. Она теперь во все председания допущена большое количество, а куда она годится? Хоть им теперь то-же хорошее ученье пошло, ну, а все-таки мужчина-то нем-ножко потверже будет!
   - Черт знает что! - повторил семинарист, глядя на его густую чубарую бороду. - Что такое у тебя в голове творит-ся? То сад, то театр, то женщины... Ну, скажи на милость, какое отношение может иметь этот дурацкий сад к театру?
   - А такое, - ответил мужик еще увереннее. - Такое, что без этого ему никуда податься нельзя.
   - Кому ему?
   - Запевале главному, вон кому. Он там, в саду-то в этом, вылупит стакан али два хороших и орет, альни ребра трещат... Он уж не может без этого.
   - Да позволь: какой-такой запевала?
   - Говорю же вам - главный запевала. Главач этих самых певцов. Натощак он никак не станет для них глот-ку рвать.
   - И опять чепуха, - сказал семинарист. - Певцам и со-всем нельзя пить. От этого голос портится.
   Мужик ухмыльнулся, поднялся и сел.
   - Ну, нет, не чепуха! - сказал он. - Не может от ней голос портиться. От ней голос не хуже, а много злей стано-вится. Как же можно ровнять! От вина человеку все нипо-чем. Он прямо сам не свой, когда душу свою наспиртует. Вы попробуйте-ка ее, сивухи-то нашей. Она слепому глаза про-дерет.
   Семинарист, махнув рукой, облокотился на колени и стал осторожно давить концом трости красных козявок, парами ползавших возле его ног. Мужик что-то думал, гля-дя в землю.
   - Нет, этот жребий ваш - жестокий, - сказал он с сожалением. - Жестокая ваша задача. Театры - это как все равно зверильница, или, скажем, цирульня простая... Как эти звери там ревут, так я такой страсти прямо с отроду не видывал! Настоятель ходит, - как какой зритель захочет, чтоб зверь встал, он его сейчас железным прутом... Хочет не хочет, а обязательно подымется.
   - Здравствуйте! - сказал семинарист. - Еще к цирульня на сцену появилась. Она-то тут при чем?
   - Так, там все есть... Только я этого, говорю, никак не уважаю. Раз там молитвенного нету, все эти театры, зверильницы, цирулыш всякие надо запечатывать и скилеты все переломать... Вон у меня родственник есть. Из себя так, писаришка простой, а голос - прямо беда. Молодой еще человек, а пить страшный здоровый, любитель до ви-на. Залез недавно на крышу и зевает за все село. Это что ж, прилично?
   - Но зачем же на крышу-то?
   - А спроси его! Чума его знает зачем. С сестрой вот, это они, правда, хорошо поют. Его сестра в городе живет, на машинке работает. Она хочь чахоточная, а голос много складней, чем у него, хоть под кого подтянет. Как приедет к нему, сядут зарей возле избы и поют. И не что-нибудь, не мужицкие песни, а все "Накинув плащ" либо "Ах ты, воля, моя воля...". Хорошо выходит. Сулился этот писарь ко мне приехать, вот и вы приезжайте попеть с ними. Я и угостить могу всякого.
   - Merci bien*, - сказал семинарист. - Приехать не ме-шало бы. Ты поистине достоин изучения.
  
   * - Большое спасибо (франц.).
  
   Мужик радостно улыбнулся.
   - Ага! - сказал он, подмигивая.
   И горячо заговорил:
   - Ах, брат, кабы мне ученье-то, каких бы я корней на-ворочал! Да ведь откуда ее взять? Я вон в городе недавно был. Так там что исделали? Там земский музей изделали и скилет крокодилий привезли, а он, может, пятьсот либо ты-сячу стоит. Вот, похоже, куда наши денежки-то идут, вот они мошенники-то, сукины дети! - сказал он с горечью. - А ты вот сиди тут... Да тут от одной скуки удавишься! Я уж на что бывалый человек, а и то не могу!
   Скулы его порозовели, лицо приняло злое и грустное выражение. Не глядя на семинариста, он поднялся, надел армяк в рукава и, заскребая сапогами по земле, решитель-но пошел к лошади. "Чего он разозлился? - подумал се-минарист, недоумевающе глядя ему вслед. - Вот нелепая и странная скотина!" Мужик, как бы угадав его мысли, обернулся.
   - Чего вылупился? - сказал он зло и грубо. - Ай не-правду говорю? Ты должен за ученье благодарен быть, а не лупиться. Я с тобой задушевно, а ты - лупишься. Вот подой-ду, измордую тебя, в лучшем виде, - тогда судись со мной! Не посмотрю, брат, на твое духовенство, на пение!
   Распутав лошадь, он кинул обрывок ей на шею и, под-прыгнув, упал животом на ее спину, перекинул ногу и бодро поехал среди могильных бугров на дорогу.
   Ошеломленный таким неожиданным концом беседы, се-минарист вспыхнул, переставил трясущимися руками меж-ду колен трость.
   Мужик повернул на деревню. Семинарист, посидев в оцепенении и успокоившись, пошел под гору, поднялся на косогор и свернул на какую-то высокую межу, осыпанную белым клевером и убегающую вдаль между двумя стенами серо-зеленой ржи, бледной вдали, под тучей. Мягкий, слад-кий ветер дул навстречу, рожь слабо дымилась июньским цветом... Семинарист пожимал плечами и думал.
   "Да-а. Без револьвера, собственно, и выходить бы не сле-довало".
  
   Капри. 26 января. 1913