ГЛАВНАЯ      БИОГРАФИЯ      ФОТОГРАФИИ       МУЗЕИ      ПАМЯТНЫЕ МЕСТА      СТИХИ      ПРОЗА     CКАЧАТЬ          
Home Page Image
 


 


 


Валидация и квалификация чистых помещений "ООО ПромКонВент".
 

МЕТЕОР

 

 

Тождество, много снегу, ясные морозные дни, извозчики ездят резво, вызывающе, с двух часов на катке в городском саду играет военная музыка.
   Верстах в трех от города старая сосновая роща.
   Смеясь, переговариваясь, идут к ней по снежному полю, суют ногами в длинных шведских лыжах, держа в правой руке длинные тонкие палки с колесиками на конце, лицеист, гимназистка, высокий и полный богатый молодой человек, кадет и курсистка в пенсне, очень близорукая, неловкая и очень обидчивая. Она одна молчит, идет старательнее и хуже всех. Все одеты так, как ходят на каток. Одна она в настоящем лыжном кастюме, в белой шерстяной вязанке и такой же шапочке.
   Роща близится, становится живописнее, величественнее, чернее и зеленее. Над нею уже стоит прозрачно-бледная круглая луна, Справа чистое солнце почти касается вдали золотисто-блестящей снежной равнины с чуть заметным зеленоватым тоном.
   Курсистка впереди всех, - порой спотыкаясь и роняя пенсне, она первая входит в рощу, в длинную снежную просеку среди мачтовых сосен. Белая длинная вязанка обтягивает ее большой зад и груди. Живой, смуглый, широконосый кадет, не отставая от нее ни на шаг, все подсмеивается над ней, все острит. Она каждый раз зло и находчиво отвечает ему, старательно делая свое дело. Однако между ними что-то есть.
   В роще вечереет, морозит, высокое небо над просекой холодеет и синеет; далеко впереди, за поляной, верхушки нескольких сосен, особенно высоких, краснеют. В роще еще слаще чувствовать себя молодым, праздничным, все время близким к какому-то счастью дышать этим зимним эфирным воздухом. Лицеист ждет счастья напряженнее всех, двигаясь все время рядом с гимназисткой.
   Спокойнее прочих богатый молодой человек с его необыкновенно нежным цветом лица и пятнистым румянцем.
   На поляне останавливаются, отдыхая и говоря все разом, мужчины курят, испытывая от табаку особенное наслаждение. У всех блестящие глаза, легкий иней на ресницах.
   - Теперь куда?
   - Конечно, вниз, на реку!
   - А вон, господа, еще лыжники!
   - Кто это? Неужели Ильины? Вот приятная встреча!
   Пролеты высоких аллей расходятся от поляны во все стороны. В той, что ведет прямо к реке, приближаются мужчина и женщина. Слышен звонкий женский смех, кажущийся притворным.
   - Кто это? - спрашивает гимназистка лицеиста. - Вы лучше меня видите.
   - Ваши партнеры по любительскому спектаклю. Залесская с Потемкиным.
   - Ах, я не хочу встречаться с ними. Я ее терпеть не могу. Уйдем куда-нибудь. Встретимся с нашими на лугу.
   - Слушаю-с, Господа, мы вам пока откланиваемся. До скорого свидания на реке.
   - Это почему? - спрашивает кадет, нелепо выкатывая глаза. - Что сей внезапный сон значит?
   - Нам пора отношения выяснить, - отвечает гимназистка, смеясь. - Au revoir*, господа. Можете нам завидовать.
  
   * - До свидания (франц.).
  
   И, взявшись за руки, лицеист и гимназистка едут в просеку направо. Их провожают напутственными криками, шутками.
   У лицеиста крепко бьется сердце. Он чувствует, что она под видом шутки, с той спокойной и удивительной смелостью, на которую способны только женщины, сказала правду. Он знает, что за эти праздничные дни все сказано без слов между ним и ею, что они ждут только момента и решительности осуществить это сказанное без слов. И вот этот момент внезапно настал. Однако она идет и молчит, и его волнение увеличивается сомнением, не ошибается ли он.
   Она молчит, она спокойно и как ни в чем не бывало двигает лыжами. От волнения молчит и он или же говорит что-нибудь явно ненужное.
   - Хотите идти слева? Тут глубже снег...
   - Нет, спасибо, мне очень хорошо...
   И они опять молча суют лыжи, слегка наклоняясь вперед. Снег вокруг, среди сосновых розоватых стволов, становится все глубже, белее, сосны все оснеженнее. Вечер мягко меняет краски, все больше сливаясь с воцаряющейся лунной ночью.
   - Ох, я, кажется, устала! - говорит она наконец, поворачивая к нему раскрасневшееся лицо и слегка улыбаясь. - Куда мы идем? Мы заблудимся...
   У него еще больше замирает сердце, но он отвечает, стараясь говорить как можно обыденнее:
   - Еще немного. Скоро опять поляна и скамейка, - разве вы не помните? Вы потише, поровнее. Вот так: раз, раз... раз, раз...
   На поляне, возле скамейки, утонувшей в снегу, он отпускает ее руку и, только отпустив, чувствует, какое это было наслаждение держать ее, как будто сосредоточившую в себе всю прелесть всего ее женского существа.
   Он утаптывает снег возле скамейки, срезает лыжей снежную подушку с нее, смахивает платком сухие остатки снега. Она садится и на минуту блаженно закрывает глаза.
   - Как хорошо. Какая тишина. Какие это птицы?
   По кустам можжевельника перелетают толстые, зобастые, с красными грудками снегири.
   - Это снегири.
   - Как они красивы!
   - Хотите, убью одного?
   И он вынимает из кармана маленький револьвер.
   - Нет, не надо, - говорит она с нерешительной улыбкой.
   Толстый снегирь перелетает ближе.
   - Видите, он сам идет навстречу смерти. Так я стреляю.
   - Нет, нет, не надо.
   - Вы боитесь?
   - Нет, но не хочу...
   Она слабо махает рукой на снегиря, но снегирь перелетает еще ближе. И тотчас же, как хлопнувший кнут, раздается выстрел, от которого она быстро закрывает глаза и затыкает уши.
   Снегиря на кусте уже нет. Промах, конечно? Подняв глаза кверху, они видят, что луна среди верхушек сосен уже в сиянии и возле нее вьется серебристый ястребок, которого откуда-то спугнул выстрел. Потом смотрят в кусты. Снегирь взъерошенным комочком лежит на снегу.
   - Это совершенно неправдоподобно! - восклицает лицеист, кидаясь к нему. - Из револьвера и вдруг попасть!
   И еще напряженнее чувствует, что время идет, а они оба говорят и делают совсем не то, что надо.
   - И вам не жаль? - спрашивает она, разглядывая еще теплого снегиря.
   - Увы, ничуть! - шутливо выговаривает он с трудом, стукнув от внутренней дрожи зубами при взгляде на ее губы, мех вокруг шеи, маленькие ботинки в снегу. - Вы запачкали кровью руку...
   Она кладет снегиря на скамейку и поднимает на него глаза, которые кажутся вопросительными и ждущими.
   - Дайте вытру снегом...
   Она протягивает руку. Он вытирает, замирая от нестерпимого желания целовать, кусать ее.
   Вечера уже почти нет. Луна между соснами уже зеркальная. В легкой тени от верхушек сосен снег принял цвет золы, а на местах освещенных искрится.
   - Однако что же это мы? - говорит она, вдруг поднимаясь. - Мы рискуем не найти их. Идемте скорее!
   И опять они берутся за руки и поспешно двигают лыжами. Проходит пять, десять минут...
   - Постойте! Мы, кажется, совсем не туда идем! Где мы? Опять какая-то поляна...
   - Нет, верно, - говорит лицеист. - Видите - поляна покатая, это уже спуск к реке. Мы незаметно все время забирали влево.
   Но она стоит, растерянно оглядываясь. Поляна глухая, в глубоком снегу. Над головою уже совсем по-ночному блещет луна, тени меж сосен черны, четки, на краю поляны тонет в сугробах черная изба без окон, снежная, пухлая крыша ее вся играет белыми и синими бриллиантами. Тишина мертвая.
   Вы куда-то завели меня, - говорит она негромко, уже с неподдельным страхом. - Идем назад.
   Но он странно смотрит на нее и тянет ее за руку вперед. Давайте только заглянем в эту избу... На одну минуту...
   Она делает несколько шагов, но возле избы решительно противится, останавливается и отнимает у него руку. Он, бросив лыжи, идет по твердому сугробу к раскрытой двери и, наклоняясь, скрывается в ее темноте. Через минуту раздается из избы его голос:
   - Как здесь хорошо! Загляните хоть в окно! Неужели вы боитесь?
   - Нет, но не хочу. Где вы? Пойдемте, поздно.
   - Как красив здесь лунный свет! Это что-то сказочное!
   - Если вы не выйдете, я уйду одна...
   И, скрипя по морозному снегу, она подходит к окну, заглядывает в него:
   - Где вы там?
   И вдруг ее ослепляет таким дивным, таким страшным и райски прекрасным зеленым светом от прорезавшего все небо и разорвавшегося метеора, что она вскрикивает и в ужасе бросается в дверь избы.
   Через полчаса они снова выходят на залитую луною поляну и уже до самой реки не могут произнести ни слова.
  
   Париж. 27 декабря. 1920